Изба-читальня  /

Рюдигер Сафрански, "Гофман"

«Песочный человек», " Щелкунчик", «Золотой горшок», «Крошка Цахес» — эти сказки для взрослых самого загадочного литературного периода обретают необычный шарм после прочтения биографии Амадея Гофмана. Новые смыслы произведений раскрываются через образ писателя в контексте европейской культуры конца 18 века. Теория сна, магнетизм, механические автоматы (привет, стимпанк), теория электричества, психиатрия и оккультизм захватили сознание людей. Это было время, когда молодой человек, будучи предоставленным самому себе, оказывался предоставленным книгам. Вместо синих китов юноши бились в пубертатном трансе от
гётевского Вертера. Эпидемия страсти к чтению привела к читательскому голоду и неистовому писательству.
Отсутствие единого центра общественной жизни способствовало разъединению людей, которые находили удовольствие в воображаемом мире литературы. О внешних событиях узнавали из писем и романов. Постепенное смешение книжного мира и реальной жизни привело к рефлексии, самокопанию и желанию инсценировать жизнь по примеру литературы. Искусство находить всё в себе и наслаждаться собственным «я» выходит на первый план. Учению Канта относительно того, что мир не может быть объективно воспринят, так как человек вынужден оставаться в пределах субъекта, был противопоставлен тезис романтиков: если мы познаем самих себя, то познаем и весь мир.

Гофман предпринял немало усилий в стремлении познать себя: писатель, музыкант, художник, чиновник — чтобы выдержать двойственность воображения и действительности, он был обречён стать дилетантом. Неспособность что-либо изменить в реальности постепенно превратилось в стирание границ между искусством и жизнью, а тяга к чудесному и романтическая ирония помогали легче переживать противоречия между желаниями и возможностями.
Жизнь может стать искусством, нужно только представить обычное необычным — это стало стратегией выживания. Необходимость разрываться между службой и искусством дополнялась разладом с собственным телом — горбатый, низкого роста, с большой головой, он называл своё тело отвратительной трясиной и тюрьмой. Вся его жизнь — бесконечные противоречия: борьба с аутентичностью с помощью превращения реальности в сказку, поиск точки опоры за пределами действительности, совмещённый с должностью чиновника.
Через будни художника в мире обывателей он воспроизводит немецкое общество, способствующее процветанию бездарных, и уродливых (как в «Крошке Цахесе»), ничтожество которых «силой власти и золота превращается в мнимый блеск ума и талантов».
Неудивительно, что сказку сочли опасной политической сатирой и попытались запретить (кстати, у нас царь-таки смог). Борьба с книжками — это какая-то излюбленная традиция власть предержащих — не потому ли, что очень сложно контролировать то, что появляется в голове читателей?

Феномен Гофмана раскрывается с помощью ещё одного противоречия: по иронии судьбы он должен был обслуживать госпаранойю и расследовать заговоры, готовить доказательства для осуждения подозреваемых за мысли и слова. Решения в пользу несправедливо обвиняемых навлекли на Гофмана подозрения и репутацию «тайного демагога».
Вынужденный выявлять скрытый внутренний мир граждан, узник своей профессии, своего тела, условностей и ожиданий окружающих, неспособный отказаться от буржуазной жизни и обеспеченности, он ищет спасение в воображении. Будучи не в силах скрыть свое отношение к государству, используя художественные средства романтического метода, Гофман пишет сказки о волшебных странах, где могут делать карьеру лишь «окаянные уродцы» и «злонравные карлики», рисует карикатуры на чиновников и влиятельных людей. Разрываясь на части, он делает выбор — не делать его: «Нет ничего скучнее, чем, укоренившись в почве, держать ответ перед каждым взглядом, каждым словом».

Автор: Кристина Потупчик
0 комментариев